Воспоминания архимандрита Серафима (Урбановского) -

Московский Патриархат
Псковская Митрополия

По благословению
Преосвященнейшего Сергия,
епископа Великолукского и Невельского
Официальный сайт

Воспоминания архимандрита Серафима (Урбановского)

Опубликовано 16 июля 2017 г. - 333 просмотров Архимандрит Серафим (Урбановский), г.Касли, 1970 год

Воспоминания секретаря Великолукского епархиального управления в 1948-1949 годах, архимандрита Серафима (Урбановского) о периоде гонений на Русскую Православную Церковь в первой половине 1930-х годов.

Автобиография игумена Серафима (Урбановского Николая Александровича)

Я, вышеуказанный гражданин, родился в 1908 году в г. Сычевке Смоленской области. 

Мои родители по национальности русские: отец Александр Алексеевич и мать Варвара Николаевна Урбановские, происходили из чиновнической среды. Сначала первых дней Германской войны 1914 года отец в чине офицера ушёл на защиту нашей Родины, где в сражениях и погиб. Мать занималась всегда по хозяйству и умерла в г. Нижнем Тагиле, Свердловской области в дни эвакуации из г. Ленинграда, где она проживала у моей сестры, работавшей на одном из военных заводов инженером и вместе выехавшей из Ленинграда в Свердловскую область с этим заводом. 

С 1915 года по 1925 год я учился, получив за это время среднее образование в Смоленской области в городе Сычевке, где после смерти отца проживала наша семья. В этом же городе Сычевке я, по желанию своему и своих религиозных родителей, матери и её сестры, моей тётушки, стал прислуживать с восьмилетнего возраста в алтаре, при местном городском Вознесенском соборе. По благословению местных священников всегда надевал при богослужениях детский стихарь. После окончания школы был в качестве ризничего при этом же соборе. 

В 1922 году выехал в г. Москву, где был принят по своему желанию в Никольский, бывший единоверческий, мужской монастырь, а затем вскорости перешёл в Сретенский мужской монастырь. В Никольском монастыре принял чин монашеский от настоятеля монастыря, архимандрита Серафима, с именем тоже Серафима в честь преподобного Саровского чудотворца, а в Сретенском монастыре получил иеродиаконство и служил здесь до призыва в ряды Армии, в тыловое ополчение. Нас, как священнослужителей, в то время брали на три года на военные работы. 

Демобилизовавшись в 1933 году, я по благословению Патриаршего местоблюстителя, блаженнейшего митрополита Сергия (впоследствии Патриарха Московского и всея Руси), архиепископом Питиримом, управляющим Московской епархией, был направлен с рекомендацией в город Рязань, где Рязанским архиепископом Иувеналием был принят в клир Рязанской епархии и рукоположен во иеромонаха, с назначением настоятелем сначала к Никольской церкви села Голенищева, Чучковского района, а затем перемещён в пригород Рязани к Спасо-Преображенской церкви села Шумаши. 

В дни репрессий Церкви, я также вместе со всеми остальными священнослужителями был выслан и находился в Коми АССР. После девяти лет лагерей работал на разных видах работы: матросом на пароходах и баржах, ночным сторожем при складах, водовозом и швейцаром при местной столовой и ресторане в г. Усть-Усе, впоследствии старшим почтовым агентом при отделении связи станции Кожве. 

В 1942 году был призван в ряды действующей Красной Армии. В городе Молотовске Архангельской области прошёл школу младших командиров с присвоением звания старшего сержанта. Окончил медкурсы на санитара. 

В декабре 31-го числа того же 1942 года в боях под Ленинградом был тяжело ранен с потерей правого глаза. По освобождении из госпиталя в городе Улан-Удэ, Бурято-Монгольской АССР, был включён в состав батальона из выздоравливающих, последним; мы в эшелонах доставляли из Монголии лошадей в освобождающиеся от оккупантов районы. Прибыли в Донбасс, где и получили расформирование в городе Горловке, Сталинской области. Здесь я снова был принят чрез местный райвоенкомат в церковное ведомство и был назначен настоятелем при городском храме святителя Николая и благочинным по Горловскому благочинническому округу. 

В 1945 году был переведён по личному желанию вторым священником при Никольской церкви г.Папасное, Ворошиловской области. 

В 1947 году переехал в г.Великие Луки, Псковской области. Служил настоятелем при Казанской кафедральной церкви и секретарём Великолукского епархиального управления при правящем епископе Михаиле (Рубинском). Затем служил в Покровской церкви настоятелем в г. Опочке, Великолукской тогда области. 

С 1952 года, согласно предложения управляющего Ростовской епархией митрополита Вениамина (Федченкова), приехав туда, был назначен в г. Таганрог вторым священником ко Всехсвятской кладбищенской церкви, а затем настоятелем к Никольской церкви и снова переведён ко Всехсвятской церкви настоятелем. Служил при храмах настоятелем и благочинным в Орловском, Мечетенском и Донском благочиннических округах. 

С 1961 года служил во Владимирской епархии настоятелем при Благовещенском соборе г.Мурома и благочинным по Муромскому и Курловскому благочиннических округам. 

С 1966 года служу настоятелем при Успенской церкви с.Стружаны, Клепиковского района, Рязанской епархии… 

Далее выписано из личного дела отца Серафима: 
С 1973 г. - епископом Свердловским и Курганским Климентом назначен настоятелем Вознесенской церкви г. Касли, Челябинской области. 
С 1983 г. - благочинный приходов Челябинской епархии. 
С 1994 г. - по болезни не служит. 
2 июля 1996 г. скончался. Похоронен за алтарём при храме Вознесения Господня в г.Касли. 

Характеристика

Архимандрит Серафим (Урбановский Николай Александрович) - клирик храма Вознесения Господня г.Касли. Ревностный в исполнении правил церковной жизни и церковной дисциплины. Хорошо проповедует. С усердием и благоговением относится к богослужению. Нравственной жизни. Пользуется уважением прихожан и до настоящего времени. Прошёл нелёгкий жизненный путь. Был репрессирован в 30-е годы, затем защищал Родину в годы Великой Отечественной войны, имеет фронтовые награды. Воспитал нескольких человек для священнослужения. Епископ Челябинский и Златоустовский Георгий (Грязнов).

1930 год 

Я был призван в тыловое ополчение, ранее которое нам заменялось, как лишённым права голоса гражданам, военным налогом. Призыв в тыловое ополчение разлучил меня со своей обителью. Я находился в числе братии Сретенского мужского монастыря, находящегося в городе Москве на Сретенке. 

После перемены нескольких пунктов, где находились солдаты тылового ополчения на работах военного ведомства, мне пришлось вместе со своим батальоном попасть на военные работы около города Великие Луки. Расположение наших казарм находилось в трёх километрах от самого города, за железнодорожным вокзалом. Из служителей церковного культа нас было немного; были и донские казаки вместе с нами. В числе их помню диакона Николая Пастухова; были псаломщики, были регенты - все они были с прекрасными голосами донские певцы. Из наших центральных областей тоже были псаломщики, а также протодиакон Серафим из Смоленска. Но прискорбно было то, что все казаки принадлежали к течению обновленческой церкви. В Великих Луках в то время было действующих три храма: наш - Казанский храм, кладбищенский принадлежащий бывшему женскому первоклассному монастырю, расположенному в центре города Великие Луки; второй храм, так же кладбищенский Лазаревский, в другой стороне города; и третий храм Никольский - в центре города. Два последние храма заняты были обновленцами, во главе с обновленческим архиепископом Михаилом - здоровым мужчиной лет пятидесяти, бритым, постриженным, особо враждебно настроенным, как и все обновленцы, против нашей патриаршей Церкви. В этом храме, как и в кладбищенском, служили священники все похожие на наших Тихоновских священнослужителей. 

В Никольской церкви служили два священника - родные отец и сын. Старый батюшка, протоиерей, с длинной бородой и волосами, убелённый сединами. Его сын, видимо тоже протоиерей, интересный молодой священник с вьющимися черными волосами и также небольшой бородой. Они всегда ходили в духовной одежде. 

Находясь при Великих Луках каждому из нас, служителей церкви, хотелось посетить Божии храмы, чего желал особо и аз грешный, что, конечно, мы в последствии совершили. 

После рабочего времени, в дни выходные, нам не возбраняли давать увольнение до часов отбоя, с правом посещения города. 

В тыловом ополчении я познакомился с одним молодым человеком, иподиаконом из города Орла Москвиным Васей, которому приходилось прислуживать при трёх епископах, сменявших друг друга на Орловской кафедре. У Даниила - епископа, родного брата архиепископа Иллариона, бывшего настоятеля нашего Сретенского монастыря в Москве, умершего в Петрогдадской тюрьме от тифа. Владыка Даниил, трагически умер в Орле, случайно отравившись рыбными консервами. У второго, бывшего архиепископа Серафима (Остроумова), он иподиаконствовал вместе со своим братом Александром. А также они вдвоем иподиаконствовали и третьему Орловскому епископу Николаю, впоследствии умершему в сане митрополита. 

С этим Васей Москвиным я сдружился и считался другом его до гробовой его доски. Он умер в 1951 году в сане иеромонаха (в монашестве он носил имя Владимир). 

Его брат Александр умер раньше его; служил под Москвою (Подсолнечное) - умер в сане архимандрита, принадлежал к любимчикам Святейшего Патриарха Алексия. 

В те времена мы с Васей бегали вместе в храм Казанской иконы Божией Матери. В храме причет состоял из одного священника, протоиерея Михаила. Всегда, за Божественными службами, в алтаре прислуживали маститые протоиереи: митрофорный протоиерей Александр (из беженцев) - настоятель Кремлёвского собора Великих Лук, который тогда был закрыт; протоиерей Клавдий; протоиерей Димитрий; иерей Николай (из протодиаконов) - все убелённые сединами. Вот всё, что осталось от всего городского духовенства, которое незадолго до нашего появления в Великих Луках было ликвидировано. Конечно, мы, посещая храм Божий, с радостью участвовали в богослужении, что умиляло и самих пастырей и верующих. Поскольку не оставалось ни одного диакона в городе, я, будучи иеродиаконом, свободно, с благословения отца настоятеля протоиерея Михаила, ему сослужил. Храм и кладбище принадлежали монастырю и потому в нём как клиросное послушание, так и все прочие работы совершались бывшими насельницами монастыря - монахинями и инокинями. Бывший монастырь, находящийся на городской площади, был в своё время богатым. 

Посещая храм и знакомясь с людьми, находящимися при храме, особенно с монашествующими, я узнал о том, что настоятельница сего монастыря схиигумения матушка Людмила, хотя и происходила из высокопоставленных особ - арестована не была, по причине болезни ног (она самостоятельно не ходила). 

Проживала она в Великих Луках на одной из главных улиц, в мезонине большого дома, вместе со своей обслугой - монахинями и инокинями. Всё это мной услышанное побудило у меня желание познакомиться с игуменией, о чём я и известил одну из келейных, испрашивая позволения матушки о посещении её. Матушка дала согласие, что, конечно, меня очень обрадовало. В скором времени я, предвкушая радость от общения с матушкой игуменией, уже поднимался по лестнице большого дома, ведущей в мезонин. 

Встреча с болящей старицей действительно дало мне утешение и радость. Она меня так просто и душевно встретила, угощала чаем. Но больше всего мне было радостно услышать от неё много духовно полезного: она была высокообразованная особа, и, своего рода, поэтесса. Много душевных и чудных произведений из своих трудов она мне зачитала. Она также была не чужда сочинений композиции. И мне, тогда ещё совершенно молодому монаху, она пропела из своих произведений некоторые Божественные песнопения под аккомпанемент фисгармонии. Мне запомнилось её большое стихотворение под названием «Колокол», в котором она красиво рассказывает о своём монастырском колоколе с того самого момента, когда только что отлитый новый колокол был привезён в их обитель. Матушка описывала торжественную встречу этого колокола, поднятие его на колокольню и первый удар в этот колокол к праздничному богослужению. Затем, она описывала различные звоны по различным случаям: звон постовой, звон траурный, при встрече умерших, звоны на водоосвящение, звоны к Божественным службам, трезвоны в праздничные дни, трезвоны на крестные ходы - и все эти звоны веселили и радовали сердца как насельниц обители, так и всех верующих. "Но вот все мы услышали особый звон колокола, такого звона мы не слышали никогда. Этот звон не был радостным, этот звон не был живым, это был звон последний, звон умирающего колокола. Его бессердечно сбросили с колокольни". Всё это произведение о колоколе было красиво изложено в стихах. 

Много приятного можно было услышать от матушки о прошлых днях монастырской жизни. Она часто любила сидеть в своём плетёном кресле с большими колесами у стеклянной двери, выходившей на маленький балкончик. 

С этого момента я стал посещать больную матушку игумению. Она много поведала мне о церковной жизни последних дней. 

Однажды, во время моего визита к ней, я сидел на стуле у её излюбленного кресла, а она, взирая на улицу, смотря вниз на дорогу, задумалась. И затем, перекрестившись, сказала: «Спаси и сохрани их Господи!». «О ком это Вы так сказали?» - спросил я у неё. Она ответила: «Сегодня исполнилось как раз три месяца, как мы расстались с нашим дорогим Владыкой и с нашими отцами и матушками. Их всех в ночь арестовали в количестве шестидесяти человек. Я вспомнила, как так же сидела у этого окна и ко мне, не то что вошли, а ворвались несколько человек в кожаных тужурках с револьверами на боках. Они были удивлены, что я, увидев их, не встала. Один из них громко выкрикнул: "А ну, мамашка, встать"! Я не испугалась, а кротко сказала, что вот уже более трёх лет не владею ногами и потому прошу меня извинить, но я встать не в состоянии. Крикнувший понял, что перестарался и сказал: "Ну, сиди". Они предъявили какой-то документ и приступили к обыску. Конечно, после их ухода наша убогая келья не была похожа на жилое помещение: все шпалеры были оторваны, висели клочьями; отобраны были некоторые из ценных вещей. Мне жаль золотых именных карманных часов и двух моих игуменских наперсных крестов. Через несколько минут с криком вбежала одна из наших монахинь: "Матушка, дорогая, всех ведут"! И владыку, и всех батюшек, и наших сестёр гонят на станцию. Мне помогли приблизиться к окну, и через некоторое время я увидела, в окно процессию, это гнали из тюрьмы всех наших дорогих отцов. В первом ряду шел архипастырь - владыка архиепископ Тихон (Рождественский). Вокруг них на лошадях и пешие с собаками на цепи двигались охранники. А сзади ехали две телеги, нагруженные пожитками, на них же лежали два больных батюшки, не могущие идти пешком. Со всех сторон люди кричали кто что, наседали на конвой. Это шествие шло на погрузку в ссылку. Проходя мимо, владыка поднял голову и, увидев меня у окна, как-то неуместно улыбнулся и архиерейски благословил наш дом. Потом я слышала, что, когда их погрузили в тюремный вагон, комендант разрешил передачу от наседающей толпы. Тут полетели мешки, валенки, полушубки - так проводили мы своего дорогого архиерея - владыку Тихона. В дальнейшем он мне писал о том, что его оставили в лагерях на станции сибирской железной дороги "Яя", что он работает ночным сторожем на железнодорожных складах». Вот что поведала мне матушка игумения, вынув при этом из красивой шкатулки письмо владыки со станции «Яя» и дав прочитать. 

«Видите ли, - сказала матушка, - я знала нашего владыку Тихона ещё в сане архимандрита; он был личным секретарём Новгородского архиепископа Арсения (Стадницкого), впоследствии митрополита Шашкойского, которого я очень хорошо знала и с которым я имею переписку». И она так же из этой шкатулки вынула ещё письма и вручила их мне для знакомства. Владыка Арсений писал ей, что он выслан был в Ташкент, затем описывает закрытие в Ташкенте храмов, пишет о том, что он проживает в семье одного старенького батюшки, у которого очень больная жена. Он сообщает, что оба они, вместе с батюшкой, ухаживают за больной матушкой. Дальше он пишет, что матушку похоронили и остались они с батюшкой вдвоём. Затем владыка сообщает в письме, что батюшка слёг в постель и ему приходится ухаживать за больным: готовить обед и убирать их маленькую квартиру. Затем похоронил владыка и батюшку и остался в их домике один.

1934 год

Бутырская тюрьма в Москве. Камера приспособлена на 25 человек. Все 25 коек одной своей стороной наглухо привинчены к стене; вторая сторона коек к ночи вместе с матрацами отбрасывалась и твердо становилась на ножку. Но нас здесь находилось не двадцать пять, а восемьдесят семь. А потому все подвесные кровати были откинуты и на всех на них лежали не матрацы, а голые необтесанные доски. В двух огромных окнах форточки не закрывались. Конечно, наша камера ничем не могла отличаться от других камер тюрьмы, тюрьма была до отказа всегда переполнена. 

Кого только можно было здесь не встретить! Каких наций здесь не перебывало, каких званий и профессий не перебывало здесь! И в настоящее время в этом было всегдашнее разнообразие. Более выделялись некоторые люди, как, например, один генерал царской армии Леонид Николаевич Быков. Он был воспитанник юнкерского училища – человек с высшим военным образованием, который поле революции, конечно, был арестован, но после проверки отпущен на свободу. А затем он сам привлечен был, как нужный человек, к воспитанию курсантов в открывшейся военной школе. Много он пережил на своем веку: был участником в русско-японской войне, прекрасно владел немецким, французским и английским языками. Времени у нас было много, и все оно было свободным. А потому некоторые были рады предложению Леонида Николаевича обучаться у него любому из трех этих языков. Да и время тогда казалось не таким унылым.

Много о своей жизни поведал нам этот генерал. События были разные, и печальные и смешные. К смешным можно отнести случай, когда он, будучи в чине офицера вместе со своим переводчиком во время русско-японской войны, заблудился в камышах. 

- Пробираясь голодными к своим подразделениям, мы наткнулись на фанзу одного старика китайца. Переводчик, знавший китайский и японский языки, сразу же вступил со стариком китайцем в разговор. Китаец сообщил, что японцев здесь близко нет, и оказался радушным человеком. На просьбу переводчика о возможности нам отдохнуть и чего-нибудь перекусить, он с улыбкой закивал головой, и, забросив назад свою длинную косу, начал хлопотать, приготовляя для нас пищу. А мы вдвоем поочередно предались отдыху. Конечно, отдых был кратким. И когда хозяин заявил, что пища готова мы с большим аппетитом скушали прекрасно приготовленное блюда из какой-то дичи к которой взамен хлеба, был подан варений рис. Поблагодарив хозяина за питание, мы еще немного отдохнули. Мне пришла мысль: откуда же мог достать дичь этот старик китаец? Я попросил переводчика узнать об этом. Китаец заулыбался во весь свой широкий рот, обнажив при этом свои желтые зубы. Переводчик смущенно улыбнулся и сказал, что китаец предлагает нам посмотреть на его необычайное хозяйство. Мы стали в дверях фанзы. А хозяин немножко отойдя в сторону, сел на землю, свернул калачиком свои ноги, высыпал на землю из своего кармана немного рису и стал посвистывать. И, о ужас, мы увидели, что из камышей со всех сторон идут, ползут, желтые, белые пятнистые крысы. Так вот чем мы полакомились! Любимым китайским блюдом. А у китайца появился в руке инструмент, похожий на согнутое шило. Он ловким ударом смертельно поражал шейный позвонок животных…».

Прошло сорок девять лет, а этот рассказ Леонида Николаевича, ясно запомнился.

Второе видное лицо - это был русский иерарх церкви, высокопреосвященнейший митрополит Кирилл Казанский. 

Помню ночное, когда мы спали при тусклом освящении электролампочки, лежа вплотную один к другому. Мой сосед, спавший около меня, стал негромко меня будить: «Посмотрите, к нам в камеру привели какого-то батюшку».

Я быстро вскочил, и, действительно, увидел, что в раскрытых дверях камеры, среди двух конвоиров, стоит маститая фигура священнослужителя. По всему было видно, что это не священник, а архиерей. Он был высокого роста, полный, в богатой рясе. На голове у него была архиерейского покроя скуфья в виде круглой камелавочки. Большая красивая седая борода, такие же волосы; черные густые брови и прекрасные ангельские голубые глаза. Он стоял, улыбался и не мог влезть на нары. Пришлось ему помогать: с камеры подали ему руки заключенные, а у дверей, сзади, помогли конвоиры.

Он осмотрелся, трижды перекрестился и сказал тем, которые встали при его приходе: «Мир вам, дорогие братья!». Я подошел к владыке и, предварительно поклонившись, и получив у него благословение, узнал, что это был митрополит Кирилл (Смирнов), о котором я слышал еще в Рязани. Мы вступили в беседу. В дальнейшем мы как бы сроднились. Владика много рассказывал мне о своей жизни. 

Владыка рассказывал мне о своей поездке в Ясную Поляну для увещевания графа Льва Николаевича Толстого в его заблуждении относительно Матери нашей Русской Православной Церкви. Эту миссию на него возложил Святейший Синод. Кроме того, в последствии, он вел дело о гнусном поведении Григория Распутина и лично докладывал самому Император приходил в некое смущение: краснел, все время крутил свои усы и со многим, видимо, соглашался. Соглашался с тем, что Распутину больше никак нельзя находиться в столице. Но этим все и ограничилось. В защиту этого сибирского мужика вступились влиятельные особы. И потому окончательная развязка дела Распутина затянулась до дня его убийства. 

Вскорости с митрополитом Кириллом я должен был расстаться навсегда. Его дело было закончено. Владыка в очередной раз расписался за получение трехгодичной ссылки на крайний север в далекую тайгу и был вызван с вещами на ссылку. (В этап его не включали, а высылали одиночкой). Мы очень тепло расстались с владыкой. Я получил от него святительское благословение, и он, попрощавшись со всеми, ушел с вызвавшими его конвоирами. Я горько заплакал. А через полчаса мне принесли от него зимний подрясник. И в пересылочной Владыка обо мне позаботился! Он знал, что я был арестован в самый день праздника Воздвижение Креста Господня, а в настоящем по улицам бушевала метель - было зимнее время. Но поскольку Владыка был солидным человеком, и его подрясник мне был и велик, и широк, он мог послужить мне в ночное время вместо хорошего покрывала. Затем и я был вызван на этап. 

В этапе я впервые встретил одного московского викарного епископа Каширского, преосвященного Иннокентия (Кладецкого), - человека еще молодого, энергичного, знакомого также и с медициной. Ему, как и мне, были вручены принесенные от наших близких людей передачи. Мне принесли мою зимнюю теплую рясу и валенки (даже две пары), и прочие необходимые вещи. Так же и у Владыки получилось. А потому лишнее, принесенное нам, мы быстро раздали не имевшим теплой одежды, тем, о коих некому было позаботиться. Этими людьми оказались ребята, имевшие наказания за грабежи и хулиганство, называемые среди нас «урками». С епископом Иннокентием нам пришлось расстаться в городе Котласе. Он, как сведущий в медицине, был присоединен к собираемому этапу в город Сыктывкар. Больше о нем я ни от кого не слышал. По возвращении своем снова в Москву, я у многих духовных лиц о нем справлялся, но никто не знал, где он находится, несмотря на то, что многие его знали; некоторые знали и его родных тетушек, с которыми он проживал в Москве, будучи епископом Каширским. 

Наш этап пешком последовал из лагерей города Котласа до Воркуты в Заполярье. Шли лесами, пробирались по занесенным снегом дорогам; проходили села и деревни зырян, которые теперь называются жителями Коми, и которых по избам расквартированные мы ночевали и отдыхали. Жители природы, простые северные люди, они были очень честных правил. Первоначально радушно встречали всех заключенных. Все они были оленеводами, а потому у каждого из домохозяев, недалеко от его избы, находились их амбары с тушами оленьего мороженого мяса. До некоторых пор, они даже не имели понятия, что такое замок: как амбар, так и дома закрывались палкой, чтобы туда не могли проникнуть собаки, которых у жителей Коми было изобилие. Они пользовались собачьим пухом, шерстью и шкурами - это была их одежда, которую они носили в виде обуви (что-то вроде наших пимов), а также и особые одежды зимние, называемые малицей. Но лучшие одежды, делались из разных оленьих шкур. На собаках они ездили так же, как и на оленях, запрягая в нарты по восемь и по десять собак. Правда, после прошедших этапов заключенных, по десять собак. Правда, после прошедших этапов заключенных, повсюду стали появляться замки, и местные жители недоброжелательно стали относиться к тому, что у них останавливались на передышку этапы заключенных. И приходилось часто проходить большие села и деревни, а останавливаться на ночь и отдых в лесу, разжигая костры.

В нашем этапе было два интересных человека. Оба были протоиереи из Московской епархии, люди уже в летах. Разница между ними была та, что один из них, отец Андрей Архангельский, был сельским жителем - служил в селах, всегда имел свои добротные дома и хорошее хозяйство. А второй, из духовной интеллигенции - служил под Москвой, в дачном месте; служил со своим зятем диаконом и являлся благочинным округа - любитель комфорта и домашних вечеринок. Оба эти батюшки были насмешкой для всего этапа; они посадили друг друга. 

А было у них дело так. Отец Андрей Архангельский служил в селе, входившем в благочиние сего отца Иоанна Гедеонова, и ка-то вроде сдружился с ним, во всем делился. Однажды, на шестой неделе Великого поста, благочинный заехал к отцу Андрею с просьбой одолжить ему для служения на пасхальной седмице, комплект хороших, священнических и диаконских риз для священника и диакона. Он знал, что у отца Андрея сохранена при церкви богатая ризница. Отец Андрей согласился удовлетворить просьбу благочинного при условии, если тот никому не будет говорить об этом, ввиду того, что отношения с церковниками у него были неприязненными. Сам о.Андрей проживал в здании церкви, в келии, находящейся в самом притворе, напротив, в этом же притворе была келья монахинь, обслуживающих храм. Матушки люди свои, они не должны выдать того, что настоятель решил сделать для благочинного. И поскольку о.Благочинный прибыл вместе со своим затем диаконом, торжественные облачения им были сразу же вручены с этим они и уехали. 

Прошла неделя Пасхи, наступил день преполовения Пятидесятницы. Батюшка о.Андрей забеспокоился. Он решил сам посетить о.Благочинного и поехал с этой целью к нему. Но последнего дом он не застал; всей семьей они выехали в гости в Москву. А прислуга, находящаяся у благочинного, которая была уроженкой села, где служил о.Андрей, в своей простоте сказала: «Вы, батюшка, наверное, приехали за своим облачение?». Это очень возмутило и насторожило о.Андрея. Он попросил проводить его в кабинет хозяина, где на клочке бумажки выразил благочинному свое возмущение, написав так: «Отец благочинный, я не доволен тем, что Вы не скрыли нашу тайну» - подписался и уехал домой. Прошла еще одна неделя, а затем облачение было привезено с благодарностью.

После этого события прошло непродолжительное время и о.Андрей ночью услышал стук в железные церковные двери. Он слышал, что из монашеской келии кто-то вышел, потом послышался стук в его комнаты. Батюшка был удивлен ночным гостям. Матушка, открывшая дверь неизвестным, сообщила из-за двери, что пришли к нему. Отец Андрей быстро вскочил, стал одеваться - он понял, что пришли «некто», которые и днем и ночью имеют право приходить к любому, проживающему в нашей стране. Он быстро открыл крючок, и ночные гости вошли. Их было несколько человек - блюстителей порядка. Пришедшие предъявили ему ордера на право произведения обыска в квартире и ареста. Ему был задан вопрос: «А ну, батя, говори, открывайся, где у тебя спрятано оружие?» - на что о.Андрей с удивлением начал возражать: «О каком орудии может быть разговор. Никакого оружия у меня никогда не было». «Знаем мы вас саботажников, - ответил один из ночных гостей. - А мы вот сейчас найдем». И главный сказал подчиненным: «А ну, ребята, приступи к обыску». И ребята приступили…

Все в комнате было пересмотрено, перерыто, перестукано в стенах. Тогда старший заявил: «Так ты говоришь, что у тебя нет оружия?». «Господь в вами, откуда у меня может быть оружие?». «А ну, ребята, - сказал старший, - давайте-ка, выбросьте из-за плиты все дрова». Потребовали топор, дрова были выброшены; вскрыли небольшой лаз под полом, вынули, в шелковом платке завернутый предмет. И когда развернули, предмет оказался именным серебряным револьвером. «Ну что, - сказал старший, - так говоришь, нет оружия?».

Растерянный батюшка не мог ничего сказать от удивления и ужаса. Ему приказали одеться, и арестованного повели к машине «черному ворону». 

Долго думал о.Андрей, находясь уже заключенным в камере, как все это произошло. И никак не мог додуматься, каким образом все было так легко вскрыто. Действительно, этот именной револьвер был у него - это было оружие, ранее подаренное его родному брату, гвардейскому офицеру, еще в дореволюционное время. И когда его брат умирал после ранений, он передал это оружие ему, чтобы он сохранил и впоследствии передал его сыну. 

На первом допросе, где также у него делали узнать о, якобы, находящемся у него еще оружии, вдруг ему предложили посмотреть документ, написанный им самим. Отец Андрей к своему ужасу увидел, написанную им в кабинете благочинного записку, содержание которой напоминало ему о возращении на место облачений церковных. 

«Каким же образом она сюда попала - подумал о.Андрей? - Неужели это дело прислуги? Нет, это дело самого мнимого друга - благочинного Гедеонова. Кто же теперь сможет поверить, что он писал всего лишь об облачениях?».

В дальнейшем, придя в камеру, он никак не мог разобраться в происшедшем. И, наконец, его мысль осенило. Он вспомнил, что не только говорил благочинному об этом оружии, но даже при нем вынимал его и показывал. 

На следующий день он настойчиво стал требовать, чтобы его вызвали к следователю. И когда следователь его вызвал, он заявил, что ему известно о том, эта вся работа благочинного Гедеонова, с которым он был в дружеских отношениях, который сообщил ему в нетрезвом виде, что он является тайным агентом НГБ, сокрушался в желании освободиться от такого положения. Следователь все тщательно записал и заставил о.Андрея подписаться под сделанным им заявлением. 

На второй день снова вызывают о.Андрея. И когда он вошел к следователю, то увидел своего благочинного - протоиерея Иоанна Гедеонова который совершенно не был похож на самого себя. Он всегда казался величественным, большим человеком. А сейчас перед ним сидел незначительный человек, смущенный, подавленный, совершенно непохожий на самого себя. А когда вошел отец Андрей, он еще более съежился. 

Следователь, потирая руки и улыбаясь, сказал им обоим: «Ну, друзья, кажется, вы знакомы?» - на что о.Андрей заявил: «С прискорбием должен сознаться, что я был знаком с этим подлецом!». «Ну, зачем же так, вы ведь люди свои», - сказал на это следователь. А благочинный заерзал на своем стуле, и, не найдя ничего сказать в оправдание, забормотал что-то непонятное, потом умоляюще обратился к о.Андрею и сказал: «Разве так можно! Ты же клевещешь на меня». Следователь строго одернул его: «Гражданин Гедеонов, прекратите разговор, на которой вы у меня разрешения не брали» - и задал вопрос о.Архангельскому: «Скажите, пожалуйста, при каких условиях и от кого вам стало известно, о том, что гражданин Гедеонов сотрудничает с государственными органами, также о его стремлении уйти с этого вида работы?». На это о.Архангельский громко ответил, что не однажды, а много раз он это слышал от своего благочинного отца Иоанна Гедеонова. На это Гедеонов уже, всхлипывая, как-то выкрикнул: «Гражданин следователь! Ведь врет же он, врет! Я всегда был предан советской власти!».

«Все понятно», - произнес следователь, позвонил в электрический звонок и вошедший конвоир сухо сказав «Поворачивайтесь», повел Гедеонова в камеру. Потом, после очередного допроса, был уведен в свою камеру и Архангельский. 

Вот эти два типа находились в нашем этапе. Здесь они как бы сроднились снова: ели из одной мисочки, и все продукты, которые они в этапе получали, и которые у них были с собой из тюрьмы, у них находились вместе. 

Долог и труден был наш путь. Шли лесом, иногда пересекали северные реки; проходили села и деревни, и, наконец, достигли города Усть-Сыльма. Этот город получил свое название от устья реки Сыльмы, впадающей в реку Печеру. Река Печера многоводная, обильная рыбой, очень широкая. На противоположной стороне реки находится горд Мокша. Здесь в Усть-Сыльма, стояло три православных храма. Мы, прибывшие, жители из Москвы были очарованы прекрасной архитектурой храмов. Два из них стояли рядом, третий был на противоположном конце города; он принадлежал к Единоверческой церкви. В нем мне не пришлось побывать, зато в остальных двух храмах многие из нас побывали. Большой храм (наименования уже не помню), был похож на настоящий столичный собор: большой пятиглавый, двухъярусный; внизу три алтаря, кругом большие колонны, сооруженные под мрамор. Иконостасы не высокие, красиво вырезанные и вызолоченные. Нас встретил священник. Он был из местных, зырян, служил в Единоверческой местной церкви. А в виду того, что этот храм находился временно без священника, по распоряжению Архангельского архиепископа Иоанна, в настоящем, обслуживал два прихода. Он оказался человеком простым, разговорчивым и любезным. Для нас, священнослужителей, он открыл святый алтарь и предложил нам пройти в него. Главный алтарь был большой, правда. Не особенно высокий. Нас удивила дорогая утварь в алтаре. Престол был большой, серебряный, вызолоченный с красивым изображением Тайной Вечери, под толстым стеклом, в серебряной оправе. Над ним возвышалась резная красивая сень на четырех колонах, тоже из серебра. Вокруг висело много прекрасных лампад в дорогих подвесках. На престоле, покрывала тоже были из дорогой золотой парчи; на нем стояли несколько больших напрестольных Евангелий, в серебряно-вызолоченных окладах, украшенные иконами и камнями. А больше всего нас удивило, что здесь, на тумбочках, за престолом стояли принадлежности при архиерейском богослужении: дикири, трикирий и, несколько репид. За престолом стоял тяжелый большой семисвечник с красивыми разноцветными лампадами. Тут же, по правую стену, стояли большие стеклянные шкафы, в которых находилась часть ризницы. Еще более мы были удивлены, рассматривая ризы. Среди богатых парчовых облачений висели архиерейские облачения и монашеские мантии. На шкафу был целый комплект круглых коробок, в которых находились архиерейские митры и клобуки. Было много камилавок фиолетового цвета и монашеских черных. Увидев, что мы были удивлены стольким множеством ценных церковных вещей, находящихся в такой дали от наших городов, батюшка сказал нам: «Пусть вас не удивляет такое богатство, находящееся у нас на далеком севере. Это богатое наследство досталось нам от бывших здесь, на ссылке, десяти архиереев, которые у нас здесь, высланные, проживали и служили так же, как и в Мокше». - Храм этот прекрасно виден был на той стороне реки и при нем высокая колокольня. - «В то время было много духовенства выслано в наши края; все свободно служили, ко всем допускались приезжать родственники и духовные чада. Службы были богатые. Владыки служили во всех храмах, чередуясь, конечно с разрешения местного архиерея. Все было хорошо, до времени. Но однажды, прибыло из Архангельска начальство, в одну ночь всех священнослужителей забрали, и этапом угнали сами не знаем куда. О них до сих пор ничего нем не известно».

Любезный батюшка открыл нам также из притвора боковые двери, и мы по светлой широкой лестнице поднялись в верхний храм. Этот храм был выстроен в другом стиле; храм тоже трехпрестольный, очень светлый, высокий, и по всему храму, начиная от самого купола, была произведена прекрасная живопись, конечно, не местными силами, а, видимо, приглашенными столичными мастерами. Из окон верхнего храма, кругом зимний, не большой в вышину, во имя Святителя Николая, своими куполами, выкрашенными в голубой красивый цвет, с изображениями восьмиконечных звезд и с красивыми вызолоченными крестами, был виден в окно храма. Здесь тоже мы вошли во святый алтарь. И здесь по всему алтарю, так же и на престоле, было множество ценных предметов. А в углу, около шкафа, стояло несколько архиерейских посохов. По левую сторону церкви, в окна было видно село Мокшу, находящуюся на противоположном берегу Печоры, с ансамблем церковных построек, с пятиглавым храмом, и с многоярусной колокольней. 

Поблагодарив нашего собрата-священника, мы поспешили вовремя прийти к остановившемуся около здания клуба, нашему этапу. В местной столовой нас покормили горячим обедом, которого мы не кушали уже с неделю. И нас погнали дальше. Снова мы прошли много километров и сделали остановку в селе Петрушино. Село большое, длинное, стоит высоко над рекой Печорой, застраивается новыми постройками. Около пристани, на горе, возвышались, из новых построек, большие дома, в которых располагалось Правление пароходства, телеграф, почта. На следующей улице две столовых, сельпоская и пурповская; хлебопекарня, клуб и большие жилые дома. А старое село находилось поэтому же берегу, дальше. Здесь стояла церковь Великомученика и Победоносца Георгия. Вокруг ютились домики местных жителей, зырян. В этой части селения редко услышишь на улице при разговоре, русский язык; зыряне очень любят свою нацию и свой родной язык. В настоящем, в здании, где находился храм, существует местный клуб. Храм был давно закрыт и поруган. Иконостас и иконы все были порублены и погружены на баржу, и буксирным пароходом все было отвезено на глубокое место реки и сброшено в воду. А большую чтимую икону Великомученика и Победоносца Георгия, по распоряжению какого-то идиота вынесли из храма и поставляли на улице за алтарем, и издевались и подсмеивались над нею, ударяли по лику Святого. Даже нашлись некоторые из пьяных, которые осквернили ее. А потом икону раскололи, и на том же месте сожггли…

О владыке Кирилле (Смирнове) я узнал лет через десять, когда. После отбытия срока в лагерях, после участия на фронте и своего тяжелого ранения, я снова служил в церкви. Не помню, при каких обстоятельствах, я, случайно, у своих московских знакомых старушек, которых уже нет в живых, встретился с духовными почитательницами великого святителя митрополита Кирилла. Они сообщили мне, что владыка Кирилл чудодейственным образом остался в живых. Не знаю, в каком году власти решили окончательно с ним развязаться. 

Обыкновенно, его высылали на три года. Его, одного, авиатранспортом доставляли в назначенную ему ссылку на дальний север: то в тайгу, к инородцам-охотникам, то на берег Белого моря, где проживали рыболовы в нескольких избушках. При нем находились его вещи, в двух чемоданах и корзина с одеждой. В этих чемоданах хранилась монашеская мантия, ряса, епитрахиль, поручи и любимые, и ценные для священника книги. Обыкновенно владыку оставляли на указанном мете до окончания трехлетнего срока и улетали. Он написал сам себе календарь, потому и знал месяц и день, когда снова за ним явятся и пожелают увидеть его в Москве. А там его ждал допрос, и снова ссылка. 

Отец Кирилл рассказывал мне, что за этот период только девять месяцев он спокойно прожил на вольной ссылке в г.Гжатске Смоленской губернии. 

Эти духовные дочери владыки сообщили мне, что его выбросили из вагона во время движения пассажирского поезда, когда проезжали тайгу. Ему предложили выйти в тамбур и на полном ходу поезда выбросили из вагона. 

Поезд только что миновал мост с какой-то речушкой, насыпь была высокая. Скатившись с насыпи и придя в себя, владыка увидел быстро удаляющийся поезд. А вокруг только лес и глубокий снег. Он пошел по низу полота железной дороги. Идти было очень трудно; весь вспотев и измучавшись, осенив себя крестным знамением стал молиться. Только звезды были свидетелями его молитвы. 

Мороз усиливался. Силы сдавали. Идти не было возможности. Он решил пойти от полотна железной дороги в лес. В лесу, увидев огромную, ветром вывернутую с корнем сосну и повернув к ней, решил переждать ночь и ветер, спрятавшись в яме под корнями сосны. Дойдя до ямы он прилег с молитвой на устах. Но и здесь крепчающий мороз давал о себе знать. Митрополит Кирилл почувствовал, что замерзает. «Вот и коней моей жизни», - подумал владыка. Одна только молитва утешала его. 

Вдруг, до слуха его донесся какой-то треск валежника, которым был наполнен лес. Ломался валежник и слышалось как кто-то приближался. В усталом сознании промелькнуло: «Зверь. Идет большой зверь, медведь». Но ему было уже все равно. Страх отошел от него. Открыв глаза, он увидел огромного медведя, который стоял около него и ворчал. Потом зверь стал приближаться ближе. Владыка, с молитвой закрыл глаза и почувствовал теплоту дыхания зверя. Дрожь пробежала по всему телу, и он приготовился к смерти. Но, о чудо! Страшный зверь, облизав все лицо человека, продолжая ворчать, тихонько лег радом. Владыка сразу же почувствовал тепло от этого зверя. И оба уснули. 

Утром медведь снова зашевелился, снова, ворча, облизал лицо владыки, поднялся, как бы нехотя, вышел и скрылся в лесу. 

Почувствовав на себе промысел Божий, в.Кирилл, теперь уже, бодро встал и совершил благодарственные молитвы. И пошел в намерении вернуться к полотну железной дороги. Вдруг, услышав сзади себя лошадиный топот и погукивание возницы, он отошел в сторону. Действительно, его догоняла повозка, запряженная лошадь. Поравнявшись повозка остановилась, и ехавший в ней крестьянин, предложил его подвезти. Возница был удивлен тому, что встретившийся ему в глухой тайге неизвестный человек, совершенно не знал окрестности. Он оказался человеком религиозным, который сразу узнал в прохожем священнослужителя. Приехав в деревню, он предложил владыке остановиться у него. Так митрополит Кирилл (Смирнов) остался жив и невредим. Здесь он и остался жить. 

«Конечно, в скорости он нам верующим, своим почитателям выслал письмо, - сказала старушка, - мы у него несколько раз были. Его все вокруг уважали и любили. И никто из местных не знал о том, что среди них есть епископ». Так и прожил владыка до 1947 года. Вечная ему память!

Запись эта была сделана, со слов архимандрита Серафима (Урбановского), в начале восьмидесятых годов. Отец Серафим не редко рассказывал нам историю митрополита Кирилла, и заканчивая рассказ, неизменно показывал фотографию митрополита, где владыка на ней стоит в белом подряснике, весь седой и удивительно светлым молодым лицом. До недавнего времени я не сомневался, что жизнь владыки Кирилла мирно закончилась в глухой таежной деревне в 1947 году. Но поразительно, что в то самое время, когда я вернулся к своему архиву, в намерении привести его в порядок, перечитывая новое издание книги «Отец Арсений» натолкнулся на ту самую фотографию митрополита Кирилла, которую нам показывал отец Серафим. 

Протоиерей Владимир Маничев
Источник: газета прихода в честь Покрова Пресвятой Богородицы г.Новосибирск "Покровский благовест" №3-6, 2005 г.