Как в Луках Пасху праздновали -

Московский Патриархат
Псковская Митрополия

По благословению
Преосвященнейшего Сергия,
епископа Великолукского и Невельского
Официальный сайт

Как в Луках Пасху праздновали

Опубликовано 14 апреля 2017 г. - 379 просмотров Великолучане ждут икону из деревни Колюбаки у северных (ныне не существующих) крепостных ворот

Если сегодня на вопрос «Какой праздник для вас главный в году?» последуют самые разнообразные ответы, то в дореволюционной России подавляющее большинство населения, не задумываясь, назвало бы Пасху, недаром этот праздник считался торжеством торжеств. И хотя сама церковная служба за прошедший век едва ли претерпела какие-то изменения, многие народные традиции, связанные с днем Воскресения Христова, постепенно забылись. Но зато сохранились письменные документы, например такие, как воспоминания Почетного гражданина г. Великие Луки, краеведа Андрея Павловича Лопырёва, позволяющие получить представление о том, как великолучане отмечали Пасху в начале двадцатого века.

К ужасу правозащитников

Дыхание приближающегося праздника чувствовалось еще за неделю, накануне Вербного воскресенья, когда в городе начинался Вербный базар. Освятив веточки верб в храмах, горожане приносили их домой. А дальше происходило то, что очень возмутило бы сегодняшних правозащитников. Родители стегали пучками вербы своих детей, приговаривая: «Верба хлест, бей до слез!». Считалось, что это поможет их чадам расти послушными, здоровыми и умными. Били ли кого-то действительно до слез неизвестно, а вот то, что хулиганства в те годы было значительно меньше, не говоря уже о подростковой преступности, которая держалась практически на нулевой отметке, факт.

Пост еще продолжался, но на Вербном базаре уже вовсю торговали всякой всячиной для детей: игрушками, бумажными китайскими фонариками, свистульками, разноцветными воздушными шарами и разнообразными постными сладостями. Вербное воскресенье считалось детским праздником. Однако самое главное, конечно, было еще впереди. Кстати, с особым нетерпением ожидали Пасху молодые влюбленные. Дело в том, что после Светлой заутрени, когда округа оглашалась радостным возгласом «Христос Воскресе!», можно было вполне открыто христоваться, то есть целоваться. И девушка была уже не вправе отказать в ответном поцелуе. А инициативу в те годы проявляли все-таки парни.

Ближе к Пасхе во всех домах начинали печь куличи. Пекли их в русских печах, причем тесто для куличей было настолько нежным, переполненным сдобой и пряностями, что, считалось, могло осесть от громкого шума. Поэтому детей на время, когда оно подходило, частенько отправляли на улицу.

Гуляли неделю... Значит могли себе позволить?

Пасхальные «каникулы» тех лет были длиннее сегодняшних майских праздников. Работа прекращалась еще со Страстной пятницы и возобновлялась лишь с понедельника, следующего за Светлой седмицей. В течение всей пасхальной недели люди ходили друг к другу в гости. Близкие и друзья являлись по приглашению в назначенный день и час, оставаясь за праздничным столом допоздна, а просто знакомые приходили с визитом, то есть в любое время. Визитер христовался с хозяином и хозяйкой, вручал им по крашеному яйцу, получал такое же взамен, затем садился за стол, выпивал однудве рюмки, немного перекусывал, рассказывал какую-нибудь свежую новость и откланивался. Засиживаться во время таких визитов считалось неприличным.

Но даже столь краткосрочные визиты обязывали хозяйку в течение всей недели держать стол наготове. Таковы были законы русского хлебосольства. Дело это было хлопотным, но не таким накладным, как показалось бы нам сегодня. Судите сами, в 1913 году фунт ржаного хлеба (примерно полкило) стоил 2 копейки, мяса – 15 копеек, при этом средний плотник зарабатывал в месяц порядка 50 рублей. Так что на столах самых обычных работяг того времени была и осетрина, и кета, а то и семга, и заливной судак. Что до разнообразной икры, так она в те годы вообще не считалась деликатесом, ну и, естественно, наши предки с удовольствием разговлялись холодцами, телятиной и свиными окороками. А особое место на праздничном столе занимали творожные пасхи (их было множество сортов), украшенные изюмом и цукатами, они высились словно египетские пирамиды.

Гараськом!

На два рубля можно было купить сотню яиц. И покупали их в огромных количествах. А красить яйца было обязанностью детей, которые соревновались, кто это сделает ярче и оригинальнее. В продаже имелось множество специальных яичных лаков, красок, мраморных бумажек, переводных картинок. 

Затем всю пасхальную неделю «катали» яйца. Ставился небольшой наклонный желобок, и если яйцо скатывалось по нему, не задев других яиц, находящихся на площадке, то оно оставалось на кону, если же задевало – победитель забирал себе оба яйца: свое и стукнутое. Мастера этой игры набивали трофеями все карманы и полную пазуху новой праздничной рубахи. Вокруг каждой площадки, где «катали» яйца всегда собиралось много народа. Раздавались мальчишечьи крики: «Гараськом! Гараськом надо было! (гарасек – это тупоносое яйцо, близкое по форме к сферическому)

Существовала и другая пасхальная игра. Можно было остановить на улице любого человека и без лишних слов протянуть ему руку с зажатым в кулаке яйцом. Принимавший вызов, так же молча или с какой-нибудь короткой прибауткой доставал из кармана свое яйцо и его но сиком стукал по зажатому в кулаке. Яйцо побежденного забиралось победителем. В этом спонтанном состязании запрещалось использовать яйца цесарки, считалось, что они намного крепче куриных, а также яйца, налитые воском. За жульничество могли и наказать.

Но вернемся к праздничному столу. Если обязанностью хозяйки было следить за его убранством, то хозяину волей-неволей приходилось опрокидывать стопку другую с каждым из гостей. Что же предпочитали употреблять великолучане в начале прошлого века? На столе частенько красовалась бутылка «Смирновской», пузатая «Зубровка», а то и шустовский коньяк, женщинам ставили «Кагор» или высокую узкую бутылку «Нежинской рябины».

И пускай пустозвоном кличут

Естественно, дело не ограничивалось одним застольем. На пасхальной неделе любой желающий мог, например, подняться на колокольню и звонить в колокола в свое удовольствие. Конечно, любительские перезвоны не шли ни в какое сравнение с тем, когда за дело брался профессиональный звонарь и горожане незлобно подтрунивали над дилетантами: «Эва, забрался, пустозвон». Настоятелям храмов эта традиция порой доставляла немало хлопот, потому как случалось, хрупкая колокольная бронза трескалась, но, тем не менее, обычай никто не отменял. И всю неделю над городом гудел воздух от бесшабашного колокольного звона всех десяти приходских церквей.

На Святой неделе в город приезжал цирк, шатер которого разбивался на берегу реки. Прямо на шатре, а не фасадах домов, как сегодня, пестрели яркие афиши, приглашавшие посмотреть на фокусников, женщину-русалку, настоящих берберийских львов и борцов с мировой славой. А с балкона цирка на всю площадь голосил зазывала:
 
Сюда! Сюда! Все приглашаются!
Стой, прохожий! Остановись!
На наше чудо подивись.
Барышни-вертушки,
Бабы-болтушки,
Старушки-стряпушки,
Солдаты-служивые
И дедушки ворчливые,
К кассе подходите,
За гривенник билет купите
И в цирк заходите!

А городскому главе – очки в два колеса! 

Рядом с цирком ставили качели как обычные, так и перекидные. Последние выглядели так: четыре люльки подвешивались к концам большого четырехконечного креста, который вращался вокруг горизонтальной оси. Каждая люлька то взмывала кверху, то, перевалив через высшую точку, неслась к земле. Что и говорить пассажиры этих люлек (по два в каждой) были людьми с крепкими нервами.

Напротив качелей, у Торговых рядов, под звуки шарманки крутилась украшенная мишурой, блестками и цветными фонариками карусель. Мальчики, конечно, наперегонки вскакивали на коней и львов, девочки с мамами усаживались в расписные ладьи. Тут же неподалеку любимец ярмарочной публики Петрушка высмеивал купцов, обсчитывавших покупателей. Доставалось и разбитым городским мостовым, да и самому городскому главе, который их не замечает, а потому ему следует носить очки в два тележных колеса. В общем, не так уж плохо было в ту пору с демократией, да и с дорогами сегодня, похоже, лучше не стало. 
 
Вместо эпилога

Существовал в те времена и обычай служения пасхальных молебнов в домах прихожан. По воспоминаниям А.П. Лопырева, служились таковые и у них в доме, несмотря на то, что его отец в Бога не верил. Больше того, не упускал случая поддеть священников каким-нибудь заковыристым вопросом за полагающейся после таких молебнов трапезой. Те, в свою очередь, пытались незлобиво урезонить вольнодумца.

Минует совсем немного времени и новая атеистическая власть арестует Павла Васильевича Лопырёва без предъявления обвинения и в трескучие морозы, как был в осеннем пальто, отправит в нетопленном арестантском вагоне в Харьков, где он и умрет, так и не узнав, за что его арестовали. Вопросов задавать было больше некому… Наверное, там, в Харьковской тюрьме, ни раз вспоминались ему уютные, домашние пасхальные трапезы из такой еще недавней, но теперь уже безвозвратно ушедшей жизни.

При подготовке материала использовалась статья А.П. Лопырёва «Христос Воскресе!» в журнале «Вокруг света» (№5, 1994 г.)
Сергей Жарков
Источник: газета "Стерх-Луки", №15 (1039) 12 апреля 2017 года